Когда ошарашенная неожиданным отпором четверка осталась позади, крестьянин повернулся к Кельду.
— Вот оно как, сударь мой, — сказал он с некоторым удивлением. — Не так уж они и страшны, оказывается. А все песня Ваша, милсдарь менестрель. Уж больно захотелось мне героем побыть.
— И как, понравилось? — спросил Кельд с искренним любопытством.
— А, пожалуй что, понравилось, — согласился крестьянин, удивленно покачивая головой. — Есть что-то в геройстве энтом. Попадись мне сейчас хоть дракон — ох и огреб бы он от плетки моей! Однако ж, хлопотно это… Да и трава не скошена… Коняшке-то что зимой жрать? Нет, сударь, каждому — свое. Кому мечом махать, а кому и косой…
Песня меняет людей, подумал Кельд. Но, к сожалению, ненадолго. А потом они возвращаются к привычной жизни, изредка сожалея о несбывшемся.
Но что-то все равно остается. Этот вот крестьянин, к примеру, никогда уже не будет бояться разбойников. Он уже изменился, хотя сам того не замечает.
… А все перемены — к лучшему…
Ночь 3
Человек повернулся навстречу Аскарону, и тот отпрянул, словно увидев солнечный луч. Он не поддался Песне Предвкушения! Он либо святой, либо Охотник! Вот только святые Аскарону ни в той жизни, ни в этой не попадались пока.
Сверкнул серебром обнаженный меч. Точно, Охотник. Ну где, скажите на милость, видано, чтобы святые мечи носили? Их оружие — Слово. Вроде бы, куда более могущественное, чем сталь, хотя Аскарон больше верил в силу оружия, чем Слова.
Особенно серебряного орудия. Каковое и было сейчас в руках Охотника.
Кажется, вчера он жаловался на скуку? Этой ночью скучно наверняка не будет!
— Иди сюда, нежить, — сказал человек. Сказал уверенно, негромко, по-героически так сказал. Без всякой рисовки, буднично и устало. Плохо, ой, как плохо! Не мальчишка зеленый нынче Аскарону попался, не начинающий Охотник, а матерый, опытный зверь. Впрочем, и он, Аскарон, не вампир-однодневка, вчера только познавший вкус крови и сладость Песни Предвкушения. Что бы там Охотник не думал, а эта ночь скучной не покажется никому.