— Проснулись, сударь? Ох, и сильны вы, столишные спать, право слово!

В голосе его таилась легкая насмешка и едва ощутимое чувство превосходства работяги над городскими бездельниками. Мол, как можно спать допоздна, когда работы невпроворот! Кто рано встает, тот и съест бутерброд, а кто поздно встает, тот и вовсе урод. Так в здешних местах говорят и, по своему, они правы. Только Кельд и раньше любил поспать, а сейчас и вовсе разленился. Менестрели — ночные люди, утро не их время.

Кельд потянул из чехла гитару, и насмешка в глазах крестьянина тут же исчезла. Тяга к прекрасному одинаково свойственна и аристократам, и простолюдинам. Так уж положил Творец от начала времен…

Голос Кельда набирал силу. Гитара звенела гордо, вызывающе, песня летела над пыльной дорогой. Кельд вскользь посмотрел на возницу. Пожилой крестьянин, в жизни не видевший ничего, кроме своего огорода да старой, как небо, клячи, преобразился. Гордо задранный подбородок, рука, лежащая на потертом поясе, где, кроме тощего кошелька, отродясь ничего не бывало, искала гарду меча. Мужественный, суровый взгляд из-под седых мохнатых бровей — ни дать, ни взять, Рыцарь Зеркального Зала, паладин Пресветлого Короля.

Кельд незаметно улыбнулся, заканчивая балладу. Жалобно тренькнула гитара, оплакивая благородного рыцаря. Крестьянин сжимал кулаки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Потом неожиданно расслабился, яростный блеск уходил из серых, как скалы, глаз.

— Вон оно как, — негромко сказал он. — Зло, стал быть, повержено, но и герою помирать пришлось. Красивая песня, сударь мой менестрель, ох, красивая…

— Наша жизнь — тоже песня, — усмехнулся Кельд. — В наших силах сделать ее красивой…

— Не скажите, сударь мой менестрель, — возразил крестьянин. — Вот взять, скажем, меня. Что я видел в жизни этой, кроме конского навоза? Да почитай, ничего и не видел… Какие уж там герои и подвиги! Вся жизнь, почитай, один сплошной навоз…