Кельд уставился в пол, разглядывая рисунок ковра и носки своих модных туфель. В том, что ему говорил лекарь, было слишком много правды. Он любил жить, умел радоваться жизни и получать удовольствие от всего вокруг. Отчего же его песни перестали греть душу? Как, когда он потерял то, что делало его творцом? Разменял на деньги и славу? На вино и женщин?

— Все перемены — к лучшему, — продолжал вещать старик. — У тебя есть неделя! Целых семь дней, чтобы создать лучшую свою песню! Песню, которая заставит весь мир склониться над твоим гробом! Которая заставит плакать даже глухих. Которая…

Кельд перестал его слушать. Гнетущий страх, слепой, холодный страх перед смертью покидал его. Смерть — она ждет каждого. Даже вон того босоногого пацаненка, играющего под окном. Кого-то раньше, кого-то позже. Так ли важно, умрешь ты сейчас или проживешь на пару лет больше, после чего загнешься от неумеренного пьянства, дурной болезни или ножа под ребро?

А у него есть целая неделя, чтобы сделать то, что он уже долгие годы собирался сделать, каждый раз откладывая на потом. Целых семь дней, бесконечно долгих дней, чтобы написать Песню. Лучшую, единственную Песню. Ту, ради которой он родился на свет.

— Пойду я, сударь, — сказал, наконец, Кельд, посмотрев в глаза лекарю. Тот мигом прервал свой затянувшийся монолог и улыбнулся. От уголков глаз пробежали морщинки, придавая старику неожиданно озорной вид.

— Идите, батенька, идите. Вижу, поняли старика… И запомните, сударь мой: все перемены — к лучшему. Крепенько запомните…

День 1

Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Кельд потянулся, расправляя затекшие плечи, радостно улыбнулся неяркому осеннему солнцу. С удивлением ощутил, как неожиданно легко и спокойно стало на душе. Ему больше нечего было бояться, нечего было желать. Срок — семь дней, и надо прожить их так…Чтобы вся прошлая жизнь померкла рядом с этой последней неделей. Восхитительной, необычной, волнующей неделей.